Быков * — признан в РФ иноагентом Д. Июнь. — М.: АСТ, Редакция Елены Шубиной, 2017, — 512 с.

Выход долгожданного романа Дмитрия Быкова * — признан в РФ иноагентом «Июнь» — настоящий детский утренник для начинающего структуралиста. Столь велик соблазн разобрать его на камушки и колесики, а затем собрать, как кубик Рубика.

1

Как неоднократно анонсировал сам Дмитрий Львович и отмечают рецензенты, «Июнь» составляют три части, с самостоятельными сюжетами и героями. Объединяет их в роман, и это тоже не раз фиксировалось, второстепенный персонаж, шофер Лёня; тут любопытная находка — пролетария снабдить ангельским функционалом, назначив курьером между мирами. Есть и менее заметная игра с актерами второго плана, которые перебегают пограничья и даже забегают вперед — так в первой части Миша Гвирцман встречает в трамвае политизированного подростка, который во второй части станет Шуром и сыном вернувшейся из эмиграции поэтессы.

Но принципиальнее, конечно, Москва, вернее, сама ее атмосфера, прописанная для «Июня» временами нежно, нервно и ностальгически; равно как общий предкатастрофный контекст. Все три части романа завершаются в ночь на 22 июня 1941 года, а эпилог — черной тарелкой репродуктора, из которой «о том, что началась война, сказал нам Молотов в своей известной речи».

Части «Июня» неравноценны по объему и, как считают иные коллеги, по качеству (Борис Кузьминский, комплиментарно оценив роман в целом, подпустил шпильку «„Июнь“ стоил бы разговора и не будь в нем первой части»).

Но гораздо любопытнее другой момент — составляющие триптиха различаются жанром и повествовательной техникой. Первая — своеобразный роман воспитания, «страдания молодого», и проза эта — сделана как бы задним числом, бэкграундом жизни, которая еще будет прожита; историей, рассказанной из будущего — 60-х или 70-х годов. Когда Давид Самойлов, прототип быковского Миши Гвирцмана, вступает в свой «самосуд неожиданной зрелости», воспоминаний и историософских рассуждений, так сближающих его с сегодняшним Дмитрием Львовичем.

«Он предвосхитил понимание нравственности на уровне исторических категорий, он историчен в лучшем смысле этого слова, ибо представляет историю живым и конкретным проживанием времени, дарованного нам судьбой. В нем рассуждается не о том, что было бы, если бы ничего не было, а о необходимости понять свое время. И, не устраивая суда над ним (кто имеет на это право!), жить достойно и полноценно, то есть быть „музыкой во льду“» — Давид Самойлов о романе Пастернака, и этот тезис во многом дорожная карта быковского «Июня».

Быков * — признан в РФ иноагентом , в обличье Гвирцмана/Самойлова, судит не время, но то, «что оно делает с человеком» (Бродский). «Ну и правильно, — кивнул Борис (Слуцкий — прим. А. К.). — Со здоровыми неинтересно. Я сам когда-нибудь, товарищи, лягу в больницу на старости лет. Жизнь изучать». (Последние годы Борис Абрамович провел в психиатрической лечебнице).

Вторая часть — психологический (и даже психоаналитический) и философский очерк о предательстве и его оправдании. Теодицея измены опирается на слоган, столь популярный в недавнее наше время «Не мы такие — жизнь такая», хотя, разумеется, богатство нюансов и полутонов камуфлирует эту жизнестроительную банальность.

...не стоит думать, что весь «Июнь» написан ради политических аллюзий на современность

«Это началось давно. Но нельзя было чувствовать себя вечно виноватым, и все чаще он обвинял теперь страну. В самом деле, она неутомимо плодит виноватых, виноватыми легче править, а в России не бывает невинных, все помазаны с детства, с первых шагов, условия таковы, что невозможно не согрешить. Почему? Потому что с точки зрения какого-нибудь из одновременно существующих кодексов обязательно будешь виноват.

<...>

В России нельзя быть хорошим человеком, Боря понял это давно, потому что все коллизии, которые продуцировала Россия, были коллизии увечные, выморочные. Вот почему всякий моральный выбор непременно превращал тебя в подлеца».

Эдакое принуждение к актуальности.

Впрочем, не стоит думать, что весь «Июнь» написан ради политических аллюзий на современность. Ну, изобретает Быков * — признан в РФ иноагентом , будто в сороковом году о двадцатых принято стало говорить как о «проклятых», и мы понимаем календарь его созвучий: двадцатые — девяностые («лихие»), тридцатые — нулевые, сороковые — десятые (роковые?)... Однако здесь чуть ли не единственная лобовая параллель, остальные присутствуют, их немало, но залегают гораздо глубже. В этом, втором, разделе (главный герой которого — журналист Борис Гордон, протагонист Самуила Гуревича, гражданского мужа Ариадны Эфрон) даже язык меняется — на общеинтеллигенскую скороговорку, то воспаленную, то элегическую, столь удобную для постановки диагнозов, сгущения ужасов и беглых формул «о государстве». Так сказать, «развивая Платона».

Заключительный фрагмент триптиха — мистико-конспирологическая новелла а-ля Борхес. Писал ее Быков * — признан в РФ иноагентом , отбывая и заканчивая романный номер, и минировал шифрами и смыслами в обязательном уже порядке, как сапер на задании. (Откуда ко мне пришла аналогия минирования? А по родству финальной сцены с прохановским «Господин Гексогеном» — герой наблюдает конец света с московской крыши). В центре последней части — Игнатий Крастышевский, шаман от лингвистики, прототипом которого — надо сказать, в данном случае, размытым и необязательным, — стал Сигизмунд Кржижановский, литератор, драматург и сценарист, негромко открытый на излете перестройки и нареченный «советским Кафкой». Забавно, впрочем, что быковский Крастышевский служит по линии экспорта советского киноискусства, реальный же Кржижановский — сценарист раннесоветских киношедевров «Праздник святого Йоргена» и «Новый Гулливер».

2

Весь этот пестрый скарб собрать в роман затруднительней, но и тут Быков * — признан в РФ иноагентом оставляет ключи под ковриком.

«Июнь» вполне мог быть обозначен как поэма — по примеру Гоголя, Венедикта Ерофеева, да и самого Дмитрия Быкова * — признан в РФ иноагентом («ЖД»). Дело даже не в том, что строфы и строчки густо растворены, как соль, в тексте — тут и Фет, и Блок (разумеется), и Саша Черный, и воронежский Мандельштам, гимны и песни ифлийских поэтов, тогдашний андеграунд — Алик Ривин и Николай Стефанович. Прием всегда распространенный, самый близкий пример — прилепинская «Обитель», правда, Быков, в отличие от Прилепина, не зарывает поэтические таланты глубоко в почву текста, большинство самородков — на поверхности.

Можно, конечно, атрибутировать «Июню» дантовскую матрицу «Божественной комедии» в обратной последовательности. Быков * — признан в РФ иноагентом , дескать, заканчивает «Адом» запрограммированной войны, «Чистилище» в середине, с ключевыми мотивами любви, измены и тюрьмы. А начиналось всё в «Раю» — как всегда в юношестве — тревожном, непрочном и обрывающемся. Но столь красивая интерпретация будет натяжкой.

Поэтический принцип «Июня» — в превышенной прозаической скорости, редуцировании привычных речевых конструкций. (Так, психологические характеристики умещаются не в абзац даже, а в полторы фразы. Диалоги, особенно в первой части, сыплются со скоростью плевка, и напоминают не то панч-лайны рэпперов, не то словесные обрубки, выпавшие из сериальных сценариев. Мастерски сделано, надо сказать). Это вовсе не «мышление опущенными звеньями» (Мандельштам), это возгонка, ускоренная перемотка, позволяющая смешать и подать на едином градусе небогатые сюжетные движения и обильные историософские рассуждения (впрочем, тоже редуцированные). Работает; и сдается мне, вполне соответствует авторскому замыслу — дать реактивный гул первых тактов Армагеддона. Конечно, поэма.

Не удержусь, однако, от замечания о том, что у Аркадия Гайдара в «Судьбе барабанщика», да и в «Тимуре» это предгрозовое сгущение, плотность скорых крупнооптовых смертей и близость звезд на небе, погонах, обелисках, передана точнее, вещественнее, без формальной алхимии. Впрочем, он был внутри ситуации и заплатил сполна.

Другое дело, что ориентировался Быков * — признан в РФ иноагентом — согласно своей идее повторения исторических циклов — на поэму Александра Блока «Возмездие» (оттуда и эпиграф к «Июню», и вообще, как было сказано, Блока много — от фирменной его предкатастрофности до девушки Лии, «причастной тайне»). А получился у Дмитрия Львовича... Иосиф Бродский — когда горький набор из времени (и «того, что оно делает с человеком») и вечности, мебели, власти, Польши, евреев, щелястой неволи, секса, историзма и цинизма, собран в почти идеальную конструкцию. Естественно, действо это вполне авторитарно, отрицает всякое соучастие и дискуссию до сколько-нибудь закрепившегося послевкусия.

Федору Михайловичу передан в «Июне» мимолетный привет — все чекисты, практикующие метод Фрейда, зовутся Петрами Степановичами, — мобилизационное эхо «Бесов»

Сегодняшнее отношение Быкова * — признан в РФ иноагентом к Бродскому известно, но тем и ценно подобное вторжение на чужую — во многих смыслах — территорию.

Еще один художник, чье влияние на автора «Июня» бесспорно и, кажется, вовсе не контрабандно. Фридрих Горенштейн — самый загадочный и трудный русский классик XX века, при этом парадоксально соприродный, помимо всего прочего, советской, и в особенности сталинской эпохе. Своей ветхозаветной тоталитарностью, мощью подчас избыточной, капризной старческой переменчивостью, агрессией.

Дмитрий же Львович не только предисловия к Фридриху Горештейну пишет, но и внимательно его перечитывает. Речь, скорее, не об освоении творческого метода, но о всё более перенимаемом отношении к человеческим персонажам, когда любопытство усиливает отвращение и наоборот.

«Ну, сама понимаешь, Крапивина, сказал он, дело такое, что раз на раз не приходится. Ты ложись, поговорим, ты мне, может, про детство расскажешь. Таких аттракционов Вале еще не приходилось исполнять, и она не сдержалась — вырвался у нее металлический, скрежещущий смешок, очень, должно быть, неприятный. Можно я все-таки выключу свет, попросила она. Ну выключь, сказал Ганцев равнодушно. Валя легла рядом. Детство было какое же, обычное, сказала она, я очень в детстве не любила гусей, дралась с ними... Да что ты мне гусей своих, сказал он почему-то шепотом, со страшной злостью. Ты давай, трогай. Она стала трогать, но без особенного результата. Да что ты делаешь, сказал он, ты не умеешь, что ли? В руках не держала? Он был из той породы людей, которые нежность почитают за порок, за бабство. „По кунде ладошкой гладишь“, говаривали у него на родине в Сибири».

Очень быковский, и при этом безошибочно горенштейновский фрагмент.

Злобноватый Горенштейн памфлета «Споры о Достоевском» (кстати, Федору Михайловичу передан в «Июне» мимолетный привет — все чекисты, практикующие метод Фрейда, зовутся Петрами Степановичами, — мобилизационное эхо «Бесов») звучит в разговоре критика Меркушкина с драматургом Кудряшовым о «жидочках» и «русачках». Тоже предсказуемо.

3

Кстати, да, еще один центростремительный мотив, может быть, даже более важный, нежели поэтический принцип. Авторская агрессия. Нет, героев своих Быков * — признан в РФ иноагентом любит, хотя градус привязанности ослабевает от части к части. Однако вот ради Бориса Гордона приносится в жертву Марина Ивановна, и здесь Быков совпадает в оценках с другим неблизким автором — Сергеем Довлатовым: «Цветаева, при всей ее гениальности, была клинической идиоткой...». Дмитрий Львович, похоже, отказывает Цветаевой и в гениальности. Поди разбери, что тут — плотный подгон на себя шкуры героя или пользование ею для собственных нужд.

Агрессия идет не столько от журнализма, как бы постулирующего недоверие к любому информационному потоку, но именно от авторского отношения к объектам повествования. Быков * — признан в РФ иноагентом вторым жанровым слоем щедро использует приемы пародии и памфлета, затевает большую игру в угадайку прототипов, устраивает целую систему шифров и кодов.

Некоторые критики не без высокомерия заявляли, будто игра эта им неинтересна, «Июнь», мол — художественно цельное высказывание, разберешь вот так, и лишние детали останутся. Но это как смотреть. Меня, допустим, сам Быков * — признан в РФ иноагентом интересует не меньше романа (на самом деле больше), а при эдаком интересе дешифровка необходима.

Ну, понятно, что соблазн хорошего крипторомана давно, со времен «Оправдания», над Быковым * — признан в РФ иноагентом довлеет. Снова получилось. Но для меня куда более захватывающим выглядит другое объяснение «июньского» геймерства — бунт Быкова * — признан в РФ иноагентом против тусовки, к которой он в наших противостояниях оказался приписан. Возможность дюжины ножичков в спину отечественного либерализма. Сопротивление творческого масштаба казарменным ограничениям.

Давайте по порядку.

Начав, например, с фигур умолчания. Не названы по именам вожди — Ленин (применен сказочный эвфемизм «тот, который всё понял еще в двадцать третьем»). Сталин — «Он», «Один человек», «Адресат» (Чистота эксперимента несколько нарушена упоминанием Сталина по имени, но не в авторском тексте, а в статье Троцкого). При этом сам Лев Давидович подробно шаржирован, но не назван тоже. Бога, поучает Быков * — признан в РФ иноагентом , поминай только в случае крайней необходимости, а Сатану — еще реже.

Большой Террор середины тридцатых в «Июне» не зафиксирован даже в бэкграунде. Заманчиво сказать, что герои Быкова * — признан в РФ иноагентом не заметили вала репрессий, как Есенин трех сухих законов. Однако всё же присутствует в недрах второй части спор о Тухачевском. Феномену есть скучноватое объяснение — переход от мира, пусть относительного, к тотальной войне должен стать резким и контрастным.

Теперь о прототипах. Чемпионствует, натурально (как и во всей русской литературе последнего, с хвостиком, полувека — от Солженицына до Аксенова, далее везде) Константин Симонов. Зовется он то Выборновым, то Серовым (намек издевательски-прозрачен), то, собственно, Симоновым, в дополнение с грубоватой хохмой в том же контексте Валентины Серовой. «Я, в отличие от товарища Симонова, вдовами не интересуюсь», — говорит ифлийский преподаватель Турищев. Фамилии разные, строй везде одинаков: «Гремевший тогда поэт извергал дикую смесь барачной киплинговской вони и шипра, причем шипр преобладал. Шипром было пропитано все».

...с глубокой шифровкой Быков * — признан в РФ иноагентом не заморачивается

Игра с именами подчас изящна: официальную жену Самуила Гуревича близкие называли Шуреттой, а у сына Марины Цветаевой домашнее прозвище было — Мур. В романе они, соответственно, переименованы в Муретту и Шура.

Но вообще-то с глубокой шифровкой Быков * — признан в РФ иноагентом не заморачивается — в руководителе самодеятельной студии бывшем беспризорнике Орехове безошибочно угадывается Алексей Арбузов; в бонвиване Саше Горецком — будущий Александр Галич, в Лие — предвоенная красавица Лия Канторович. Мелькают Михаил Кольцов и Николай Эрдман, тоже под псевдонимами сродни фиговым листкам и упомянутые весьма нелестно. («Гердман»/Эрдман бывал уже у Быкова в романе «Икс»).

Вся ифлийская сборная узнаваема — «Борис» (Слуцкий), «Павел» (Коган), «Сергей» (Наровчатов), «Лена» (Ржевская, на тот момент жена П. Когана), «Сева» (Багрицкий), «Люся» (Алиханова, впоследствии известная как Елена Боннэр). По «ифлийству» как идеологии, практике и тусовке (во многом сформировавших шестидесятничество и диссидентство) Быков * — признан в РФ иноагентом проходится вполне размашисто (однокоренное с «наотмашь»). Маска героя (скорее, полумаска, и не таинственная) — в данном случае едва ли отмазка.

«В интонации Бориса слышалось, что он из раввинов и даже, пожалуй, из талмудистов»; комиссарство Слуцкого, да и Когана, особая гибкость этого комиссарства, — предмет неизменного сарказма.

О диссидентстве в проекте: «Сегодня Миша должен был сказать об этой главной фальши, но ударить по Севе — значило ударить по тому, на чем держалась вся студия. Этим чем-то как раз и была обаятельная, тщательно отработанная фальшь, а Люся стояла на страже этой фальши, потому что в свои семнадцать лет уже замечательно умела заводить глаза и всем телом изображать глубокую оскорбленность». «<...> разве ты не понимаешь, что потом вырастет из Люси?! Люся будет всегда бедная и всегда будет есть людей...»

И о будущих шестидесятниках: «Дети поражали Мишу необыкновенной тупостью, словно природа израсходовала все силы на Мишину блистательную генерацию, а следующим досталась баранья покорность, короткая память, нулевое воображение. Он долго пытался понять, откуда бы это. Допустим, у природы свои нужды, и тогда Мишино поколение растили для великого дела, а этих одинаковых, даже не озлобленных, а просто тупых детей — для жизни в том новом мире, который они построят».

Впрочем, мне могут возразить: у вполне беспощадных инвектив по адресу священных коров либерального мифа может быть и внеидеологическая природа. Скажем, Быков * — признан в РФ иноагентом дал наконец выход долго копившейся мизантропии. Не буду отрицать, наличествует и она.

4

Новый роман эксперты по прозе Быкова * — признан в РФ иноагентом вписывают в «И-трилогию». Из романов «Икс» — «Истина» (написан, но не опубликован) — «Июнь». По аналогии с «О-трилогией» — «Оправдание» — «Орфоргафия» — «Остромов». И если предположить, что история «О» в той или иной степени посвящена взаимоотношениям интеллигента (не обязательно художественного — старый дачник Кретов, плут от эзотерики Остромов) с властью, то «И» — поле взаимодействие между сознанием и подсознанием творца.

Поэтому к эпитетам, которыми нужно сопроводить роман «Июнь« — глубокий, недобрый, историософский, я бы обязательно добавил «автобиографический». (Да и сам Быков * — признан в РФ иноагентом не отрекается, любя).

«Июнь» — своеобразные три возраста Окини-сан (была у Валентина Пикуля такая отличная подростковая книжка). Три героя трех частей соответствуют определенным календарям самого Дмитрия Львовича, идеям, страстям и состояниям. Все три Эммы — это он. И тут масса любопытного и страшноватого — и в подчас снисходительном, иногда беспощадном самоанализе зрелого мужского человека, и в замере своих художественных потенций и возможностей.

А дальше погружаться в психоанализ не будем — большинство из нас не чекисты, да и деликатности, черт возьми, никто не отменял.

P. S. Все три прототипа главных героев «Июня» — Самойлов, Гуревич, Кржыжановский — по-разному перебрались через 1941-1945-й. У каждого были свои горести, беды и катастрофы, но великую войну они пережили.